Я богохульник, я Папу разгневал,

Мне бы поплакать и мне бы повыть,

Мне бы покаяться, мне бы исправиться,

Мне бы к Отцу на поклон.

Мол, помилуй, Всевышний, 

Я ненасытность свою осознал. 

Так нет же, куда там,

Я снова бренчу и пою.

Я здесь, и я там, я вселенная,

И вселенная — это я.

Я умер, я жив, я здесь, я вернусь,

Я был, я есть, и я буду.

Спасибо, Отец, за нрав мой упрямый,

Спасибо, что дал мне допеть.

Спасибо за Марину, Аллу, Татьяну,

Суди, если надо, но не обессудь!

Подмигни и помилуй, если сумеешь, заметь меня в толпе таких же грешников, как я. Нас миллиарды, нас не счесть, я стараюсь ухватиться хоть за паршивенький лучик, который исходит из твоего сияющего одеяния. Я дергаю за этот лучик, как дитя дергает за подол мать, когда она заболталась с соседкой. Мол, мама, пойдем, а то я уписаюсь...  Кажется, словил я Твой лучик! Услышь меня, Небесный!

  Я ору: “Небесный, я готов отрабатывать и вернуться на Землю, либо чукчей ― сибиряком в тьму и глушь, либо сумасбродным сэром под идальго Дон-Кихота, в обнищавшее семейство английских лордов и Каином каяться, что крушили что имели и чего не имели, во имя более светлого и более справедливого будущего, которое идет, но никак не дойдет, потому что мы сбежали, на полпути свернув к Тебе погостить, отдохнуть и раскаяться... Не обессудь! На витке предстоящем буду молиться, не подведу!”

I’d better cry or howl,

Or repent, or try to be better,

Or kneel in front of my Maker.

I’d better say, “Show mercy, Almighty.

I repent my insatiable greed.”

But no! My fingers run over the strings of my guitar

And I am singing again.

I am here and I am there, I am the universe

And the universe ― that’s me.

I died, I am alive

I am here, I will be back

I was, I am, and I will be in the future.

Thank you, Father, for my temper and stubbornness.

Thank you for letting me sing my songs

Thank you for Marina, Alla, Tatyana, 

Judge me, if you have to, but don’t take it amiss!

 Pay attention to me in a crowd of other sinners. There are billions of us, countless numbers of sinners; I try to grab a ray of your radiant attire. I pull this ray, as a toddler pulls his mother's skirt, when she forgets herself while talking with a neighbor. I used to say, “Mama, let’s go, I have to pee...”  Now I stick to your rays as a child, yearning for love! Please, accept me, Our Heavenly Father!

I shout, “My Maker, I am ready to make up for my sins with hard work, to go back to earth as a Chukcha, who dwells in an unreachable corner of Siberia, or as an English Don Quixote, the hidalgo, born into an impoverished family of English lords.” And whatever it will be, I will repent as Cain did ― for our sins. We destroyed both what we had and what we didn’t have in the name of a bright future that did not arrive, because we deserted our country! Some escaped abroad, some dropped by your office, Almighty, to pay you a visit before their time, leaving behind our unfinished battles! Don’t take it amiss! The next time around on earth, I will pray, I will not let you down.

Вне времени все выглядит иначе.

Как тот, кто был никем,

Заклятый славой

В  герои рвется...

Рвет колечко роковое...

Не жалея ни себя, ни женщин, ни детей,

И того, кто вовсе ни при чем, и жить намерен. 

Взрыв, удар, «героев» рвет на части,

Кровь, увечья, смерть,

Впечатан страх в ряды врагов. 

Заданье выполнено, но где награда?

Ворота в рай?   

Объятия Аллаха, Магомета?

Девы, яства, благодать?

Все, что мулла наобещал? 

Я в ад спускался

Скопом с теми,

Кто культ геройства прославлял.

Нам было сказано ― ищите

Обманутых и сгубленных невинно ―

Жертв Третьей мировой.

И мы нырнули в темень Бардо,

В ничейное пространство между небом и землей.

Откуда доносились крики, стоны и проклятья.

Так кричали в скафандры замурованные космонавты

В страхе перед смертью, не ведая

Что тел они уже давно лишились, 

Что земное позади, сгорело.

Космонавтам помогли, а бывшие герои распинались,

Проклиная с толку сбивших,

Мол, чтоб вам пусто было!

Влезьте в нашу шкуру, муллы!

Поменяемся ролями,

Вы сюда, а мы – домой!

К папе, маме и любимым.

Не дожили мы, недолюбили, не до...

Пусто. Некому ответ держать.

Им смерть кино кармическое крутит --

Страданья тех, кого они взорвали,

И то, как жертвам также хочется домой,

И они недожили, недолюбили...

Я смущен, как мне помочь?

Не суйся,  говорят, и без тебя здесь тошно.

Мол, наблюдай, смотри, что славил.

Ищи, где правда,

С чем ее жуют и как глотают...

И я смотрел, как вяжут 

Того, кто мнил себя героем,

Нынче став космическим безумцем,

Чтоб не раздражал пространство

Вывернутыми наизнанку вибрациями.

И до меня добираются эти вибрации –

Колючие и неприятные.

Закрываю лицо руками, шлемом прикрываюсь.

И откуда только взялся этот ржавый шлем?

Крутится «кино» —

Взрыв, удар, их рвет на части.

Смерть, кровь, покалеченные дети.

Вой вдов и матерей.

Осколки, отскакивая, царапают

 Запылившуюся поверхность шлема.

Взрывы эти будут тревожить веками пространство,

Пока не улягутся вибрации в космическом вакууме.

«Ладно, пошли отсюда», ― сказал мой ангел хранитель,

Славный малый, из поэтов, который и с моего не прожил на земле.

Мы побрели по космическим тропкам обратно к свету,

Прихватив парочку жертв, которым невдомёк,

Что им выпало уйти, не попрощавшись.

Мы шли молча, посмеиваясь над новичками, которые озирались на нас с опаской, крепко держась за свои карманы и кошельки. Ничего, скоро привыкнут и поймут, что здесь за доллары ничего не купишь, и что здесь иная валюта – доброта, правдолюбие и сочувствие.

Все мы – и правые и неправые ― прибываем в страну космических просторов нищими из наших озверевших миров – социалистических, коммунистических и капиталистических.

Если бы вы мне только поверили.

По тропам койота 
Астральное путешествие с Элвисом Пресли к границе Соединенных Штатов Америки с Мексикой

Бродили мы вечерком по тропкам койота

И пересчитывали косточки несчастных и недошедших

До земли обетованной — Америки,

Павших в лучах безжалостного солнца

На звериных тропах,

В выжженных пампах, 

Где песок стал им пухом.

И души  в страшной тишине отлетали

В гости к Всевышнему.

Нет ни проводников, ни воды, ни тени,

Ни гидов, ни Серафимов, ни снисхождения,

Нет ни милосердия, ни раскаяния.

И вместо "прими душу раба твоего"

Слышен вопль: "Воды глоток,

Воды глоток за полцарства,

За целое царство, за рай и грехов искупление".

Не приведи, Господи, дойти до такого исступления.

Мы были там, и Элвис сказал:

Долго ли несчастному с цепи сорваться

И на самое дно опуститься.

Давай, брат, лучше за бедолаг помолимся ―

”Прими, Господи, души усопших

Рабы Твои, прости и помилуй,

Не взыщи, и грехи отпусти”.

На колени он встал

И что-то он там над ними проделывал,

Шептал и плакал и...

Молитву его Всевышний услышал,

И небеса разверзлись,

Ураганным потопом пустыню отмыло,

Врата распахнулись,  и

Души в муках погибших

В рай вошли.

Без взятки Койоту, визы и

Ай-эн-эсовских лагерей для

Депортации непокорных. 

И пески расцвели

Цветами райскими؀

Р?ескиР@асцвелиР

&ветамиР@айскимиЀ؀

.

Забил ключ хрустальный,

Смывая с душ прокаженных

Богохульство и проклятья.

Поклонились мы небесам и пошли своей дорогою,

В Хидден Хилсы мы забрели

На рукотворные красоты полюбоваться

И пожелать вам удачи.

Я чуть было не расчувствовался

Над капиталистическими преобразованиями, 

Как услышал я Элвиса,

Мол, Америки ты еще и не видывал:

Forget your Brightоn Beach, follow me, pal!

И на тебе — замок Херста —

Творение необузданного воображения.

Нырнули мы в мраморный бассейн со статуями

И засели мы там в холодке побеседовать

Про деньжищи сумасшедшие и

Людские несправедливости ―

Кому в песках от жажды помирать,

А кому в роскоши купаться.

Про отсутствие справедливого распределения

Земных благ и провала попыток постройки рая на земле,

И как с этим детей растить, любить и творить. 

Справляюсь я насчет Вселенной ―

Быть ей или не быть?

Но так и не нашли мы ответа.

Ну, что ж, господа,

Споры продолжаются...  

One night we wandered along the border of

The land of milk and honey ― the United States of America,

On our way, counting the remains of braceros,

The unfortunate, who died in the rays of the scorching sun

On wild coyote trails

Across the burnt pampas,

Where sand became their deathbed,

Where souls left behind bodies, departing in silence

On their journey to meet the Maker.

There were no porters, no water, nor shadow

No spiritual guides, no Seraphs, no leniency

No mercy, no repentance.

And instead of a funeral service:

One can hear howling, “Water, a sip of water!

A gulp of water for half a kingdom,

For an entire kingdom, paradise, and atonement of my soul!”

God, save us from this level of frenzy!

We were there, and Elvis said,

It doesn’t take much for the unfortunate to break loose,

And sink to the very bottom.

Brothers, let us, pray for them.

“Lord, have mercy on the souls of your

Servants, don’t punish them,

Pardon their sins.”

Elvis knelt and performed some

Rituals over the remains of the unfortunate.

He whispered something and cried.

The Lord heard him.

And heaven opened wide!

A stormy deluge flooded the desert,

The gate swung open

And the souls of people who suffered this painful death,

Entered paradise ―

Without fees to coyotes, an entrance permit, visa, or

INS camp for

Deportation of the disobedient.

And the sands burst into blossom

With paradise flowering.

A crystal spring gushed out of nowhere,

Washing away the blasphemy and curses

That sprang from the mouths of damned souls.

We bowed to heaven and went our way.

We wandered into the Hidden Hills ―

Country living for the rich and famous―

To rest our eyes on the man-made beauty.

I almost let myself be deeply moved

By the capitalist transformation

Of the wilderness into civilization,

When I heard Elvis speaking,

You haven’t seen America yet.

Forget your Brighton Beach, follow me, follow!

And I found myself in Hearst’s Castle

The creation of his wild imagination.

We sank into the blue marble pool with white statues, ⁹⁰

And there spent some time enjoying the freshness of crystal clear water ―

Talking about money, and injustice.

Someone has to die in the sand from dehydration,

Someone will roll in money and luxury.

We discussed the failure to invent a just distribution,

And attempts to create paradise on earth,

How to bring up children and love them and still do our work?

And will the world that we leave behind from our prosperity, survive or collapse?

Regrettably, we didn’t come up with any sensible answer.

And it is OK, sirs

The discussion still continues…

Монолог о влиянии песен военных инвалидов в подмосковных электричках на Высоцкого

Космическая связь: говорит Высоцкий

Мне кажется, нужно сказать несколько слов о твоем положении и перекинь мостик к Марусе. 

Коль мне предоставлено слово, можно спросить, Владимир Семенович, где корни подлинной народности ваших песен, которые так сильно подорвали устои советской власти? Смешно, конечно, но Компартия талдычила безостановочно о народности как глав-ной отличительной черте советского искусства. И всяких там Тарковских и Пастернаков били якобы за отсутствие оной. Но, столкнувшись в упор с подлинной популярностью ваших песен, которые нашли дорогу — в "скрученном виде" — в любой дом в СССР, они испугались не на шутку. И были по-своему правы. Ваши песни превратили грозную власть из страшилки в посмешище. И чудищу ничего не оставалось, как взять и сдохнуть — под раскаты смеха как-то трудно оставаться грозным!

Многие, кто писал о Высоцком, называли песни, с которых вы начинали, «дворовыми». Может правильнее назвать их "тюремными"? Или фантазиями о криминальном подполье как образe свободы? Говорят же, что только верха и низы — аристократы, и люди вне закона свободны? Как вы нашли эти песни, тоскующие по свободе и подлинности чувств? 

Предупреждаю, это будет долгий разговор. Когда я вошел в так называемый мир искусства, там все было выморочено до последнего чувства и до последнего образа... Ничего не было. Всякому дураку было ясно, что социализм не состоялся, коммунизма никакого никогда не будет, что все это наиподлейшие враки и полная химера, выдуманная теми, кто правил кнутом, а пряник забывали дать. Нас били нещадно кнутом страха... да тебе все известно... 
Россия стала кровавой раной на теле человечества; и чтобы рану залечить, надо было прекратить самобичевание — нанесение все новых и новых ударов по тому же раненому месту, нашему сознанию... 

Конечно же, такого жанра, как "дворовые песни", не существует. Никаких дворовых песен не было. Никто во дворах не пел, а только пил... Пили на троих, но, в основном тихо, как бы не забрали. В милицию попадать никому неохота... 

В так называемом искусстве царила пустыня. Но что-то шебаршилось на периферии «великого и вечного». Был Марк Бернес... Был Вертинский с его романсами, которые сводили нас с ума, зазывая в Париж раньше срока ― в недоступный нам Париж. Были народные похабные частушки и жалостливые русско-цыганские романсы. Я перечисляю то, чего так и не коснулась партийная лабуда. Были потрясающие артисты эстрады, как, например, Андрей Миронов, Райкин, Утесов. Был Александр Блок с его удивительными стихами о таинственной незнакомке. Была вечная Фаина Раневская с ее крокодильей физиономией, злым юмором и жуткой папироской, свисавшей с ее нижней губищи. Мы обожали ее за то, что ее внешность столь вопиющим образом не вязалась с неподдельной страстью распеваемых ею романсов о любви, которая никогда не посетит это добрейшее страшилище. Я любил ее, да кто же ее не любил? 

По Москве всегда бродили невероятные рассказы о Сталине, ежовщине, Берии, правительстве. Какие-то пьяные старухи и мужики травили эти истории под водочку, ссылаясь на источник информации ― правительственных охранников и прислугу. Те много чего перевидали и нередко расплачивались за это жизнью — в лагерях или от пули. Но, несмотря ни на какие расписки о неразглашении, слухи ползли, поражая наше воображение. 

А затем вклинились совершенно иные рассказы возвращенцев «оттуда», доживших до времен Хрущевских разоблачений, надежд и разочарований. Вдруг совсем другой тон, никакого шепота, какие-то отмытые, чистые чувства... Вроде бы мы должны были их ― посаженных ни за что ― жалеть, а получалось наоборот. Они глядели на нас, и я улавливал в их взглядах жалость к нам. В них была иная сила духа, они уже разделались с ложью, а мы еще в своей паутине карабкались, и никак выбраться не могли. Они казались свободными, а мы узниками... 

И, конечно же, одним из источников моих песен оказались песни военных инвалидов в подмосковных электричках, которые продирались сквозь мясо до самых до костей... Я их просто слышать не мог от боли, которую они вызывали... 
То есть источники находились там, куда наша родная Коммунистическая партия не добиралась. Там было что-то живое, подлинное и, наверное только оттуда искусство могло черпать силы для своего восстановления ― из областей, которые партия не успела испоганить. 

Песни военных инвалидов или тех, кто под них подделывался в подмосковных электричках, дали самый непосредственный толчок для рассказа о том же самом, но без слюнтяйства и вымогательства. Любой москвич попадал в эти электрички, кто куда ездил ― летом на дачу, кто писать убегал, кто в разные там дома отдыха ездил, кто лечиться, кто к любовницам, кто выпить, кто по грибы и ягоды, кто по работе, словом ― кто за чем... А инвалиды безногие и безрукие, переползая из вагона в вагон пели, что им вздумается. Никакой Главлит и никакая цензура на них не распространялись, потому как Родина с ними уже расплатилась раз и навсегда. И пугать их было нечем. Голодом? Им и так не платили. Арестами? Ни тюрьмы, ни лагеря не взяли бы на себя обузу ухода за безрукими и безногими. Они выпали из общества. Страна там что-то переживала важное, там Аджубеи всякие воду мутили, а эти ползали по шпалам и пели, и на водку клянчили. Что там Дантево «Инферно»! Даже Гойе такие образы в голову не приходили! 
В те годы память у меня была автоматическая. Их песни у меня в ушах завязли, а слышать я их не мог, от них мое сердце разрывалось на мелкие кусочки. И чтобы избавиться от этого зуда, я изображал этих вагонных солистов — имитировал, пародировал, кривлялся и, как говорится ― допрыгался! Влип я в это дело на всю оставшуюся мою жизнь! 

Конечно же, песня про Марусю из того же колодца. До сих пор этот источник можно использовать как своеобразное мерило подлинности... Как, например, бриллиант. В чем бы его ни вывалять, бриллиант останется бриллиантом. При таком же обращении подделку расцарапает, расколет, в тусклую крошку превратит... 

Поехали, а то мы сильно запаздываем. 

Let’s rather talk about your songs that helped bring down the omnipotent Soviet regime. What made your songs so special? What was the source of their enormous popularity? Ironically, the Communist Party talked constantly about the need for the national character of Soviet art. They hated “high-brow” art because of a lack of narodnosti — popularity. Theoretically, the Party and the KGB had to love your songs, as they reached the heart of the Russian nation. Of course, it is only a theory. I understand they hated you because your songs turned the “Regime of the Terrible” ⁴⁸ into “A Ship of Fools.” You never spoke about them openly, you never touched them, but somehow, your songs made the daily face of that regime a laughing stock in the eyes of the people... Your irony and truthfulness in the description of how we felt about that regime woke people up, refreshed their will.

So far critics who have written about your songs, call them дворовые песни — “backyard songs.” A strange name, to say the least! Were they prison songs? Or were they not? Were they a peculiar freestyle improvisation about the criminal underground as a sporadic image of freedom? (It has been said that only royalty and tramps — the highest social strata and the lowest — can be free.) How did you find these free-spirited songs?

I warn you, it will be a long conversation. When I entered the so-called bohemian world, I found it completely burned out ― up to the last sincere feeling. The stupidest person could see that our socialism was a failure, that there would be no communism and that everything we had been taught was a fat lie, a chimera, invented by those who ruled by the policy of threats, briberies and lies. The fear whipped us mercilessly, you know it. Russia became a bloody wound on the body of humanity. In order to heal the body, it was essential to stop the flagellation ― letting the whip land on the same wound ― our consciousness ― over and over again…

... I rushed from afar to continue... Where are we? Of course, such genre as дворовые песни ― “backyard songs” did not exist. In Moscow backyards, people did not sing, but drank на троих ― “in threes.” A bottle was shared between three comrades ―- quietly ― in order not to be caught by the local Moscow police.

As I already mentioned, the official art life was a desert, but something was breathing on the fringe of that dead art, ironically called “the great and eternal.” There was Mark Bernes ⁴⁹; Vertinsky ⁵⁰ drove us crazy with his romances that instilled dreams about unreachable Paris. There were частушки ⁵¹ ― folk verses, nd there were Russian-Gypsy sensual romances. After all, there were incredibly talented comedians. I liked Andrei Mironov ⁵². There was poet Alexander Blok ⁵³ with his magic verses about незнакомка ― a mystery woman. There was Faina Ranevskaya ⁵⁴, a great actress with a crocodile snout, evil humor, sharp tongue, and a trademark cigarette glued to her huge lower lip. She was admired because of the discrepancy between her crocodile-like appearance and her passionate songs about love that would never come to that lovable monster! I loved her, and who didn’t?

Finally, in the center of Moscow, incredible stories circulated about Stalin, Yezhovchina ⁵⁵, Beria ⁵⁶ and our government. Strange old women and muzhiki, mostly alcoholics, mulled these stories while drinking. The sources were believed to be servants and bodyguards. Serving the powers that be they have seen a lot, and often, for knowing too much, received a bullet or time in labor camps. But in spite of all the signatures about nondisclosure, rumors circulated, and fueled our imagination.

Suddenly, city lore changed, delivering different stories told by survivors of Siberian labor camps. They started to return after Khrushchev unmasked the cult of Stalin. ⁵⁷ They changed the tone of storytelling. There was no whispering. They displayed unusually clean feelings... It was a paradox ― we were supposed to feel sorry for those survivors, for doing time for nothing in terrible labor camps, but in reality the tables were turned. They looked at us, and I could sense that they felt sorry for us. They emanated spiritual strength and clarity. They were done with the lies. We, the weaklings, were still struggling in our cobwebs, and could not find our way out. They looked like free men, and we looked like prisoners...

However, the songs of the disabled war veterans affected me the most. They begged in electric trains that ran across the Moscow area. The songs of those neglected remains of human beings cut through my flesh and bounced straight to my bones... Emotionally, I couldn’t stand them.

The artistic fringe activities that I happened to name escaped the Communist Party’s control. I am saying that genuine feelings survived only in the areas that were left out from the “guidance” by our Communist Party. Therefore, for its resurrection, the professional art had to derive its energy from these fringe areas that the Communist Party left behind, undefiled.

The songs of war invalids, or crooks who imitated them begging on the same electric trains, gave me the direct impulse to retell their stories, this time without excess sentiment or intent to extort money. These songs were well known. At one time or another, everybody found himself on these electric trains when going out of town ― to party, write, rest, heal, hike, gather mushrooms and wild berries in picturesque woods. And war invalids ― some without legs, some without hands ― crawled through the train cars singing whatever crossed their mind. Neither Glavlit ⁵⁸ nor any other censoring institution had any power over them, because the Motherland had settled its accounts with these invalids once and for all. How were they to be controlled? Threaten them with hunger? They were not paid anyway. Detention? Prisons and labor camps would never accept the burden of taking care of people without legs or hands. They were society’s dropouts, nobody’s business.

Nevertheless, it was a special time after Stalin was unmasked. People hoped for changes. Any kind of Adjubeis ⁵⁹ stirred up trouble, but invalids continued crawling along the railways and sang and begged money for vodka. Nothing would ever change their life. Dante’s Inferno ⁶⁰ looked like child’s play in comparison to this picture. Even Goya ⁶¹ did not come up with this. At that time, my memory was excellent, almost automatic. Their songs were etched in my mind, but I could not let them echo in my head because they literally broke my heart into pieces! Trying to get rid of them, I embodied the types ― imitated, aped, parodied them, and, as the saying goes, I got more than I bargained for! A lifetime job! I was into this for the rest of my life.

Of course, “Inferno,” the journey into hell, and the ballad about Marusya come from the same source. It is like a diamond. You can drag it through mud, soil, any dirt, but a diamond remains a diamond. If you do the same with an imitation, it would get scratched, breaking into turbid slivers...

Let’s move on, we are behind with everything